Автор задался вполне определенной целью. Представьте: Москва; десятки и сотни самых разнообразных институтов, которые предлагают нашей зеленой молодежи такие разнообразные возможности; десятки и сотни тысяч молодых людей, которые съезжаются каждый год в столицу, чтобы "штурмовать" эти институты. Они, пожалуй, не то чтобы гонятся за этими чудесными возможностями, а скорее желают испытать судьбу. Они оставляют свои провинциальные города и слетаются в столицу, как мотыльки на свет, чтобы своими талантами ее покорить, а может, и с более простой целью - как-то устроиться в жизни, встать на ноги. И вот они приезжают... сдают экзамены... и тут начинается совсем новая и непривычная жизнь. Как-то она сложится? Что ждет здесь этих молодых людей? Как протекут для них эти пять долгих лет, в которых начало так непохоже на середину, а середина - на конец? Да, велика разница между робким приезжим, который, дрожа, сдает вступительные экзамены в какой-нибудь ВУЗ, и умудренным выпускником, который заслуженно получает дипломную "корочку" и готовится в плаванье своей дальнейшей жизни - впрочем, по опыту зная, что там эта корочка ему уже не пригодится. Вот об этом я веду речь. Вот эти студенты меня теперь волнуют. Впрочем, не совсем ясно, как браться за эту тему. Студенческая жизнь - не слишком ли это большая тема, чтоб можно было ее вместить в один рассказ? Упрощу себе задачу - из всех ее сторон возьму лишь одну, но в некотором смысле достаточно знаменательную. Представлю себе одного студента, который так же вот приехал в Москву, два года проучился... и после этого попал в весьма интересную ситуацию. И вот, он теперь в этой ситуации сидит и размышляет, и вспоминает все свое прошлое и всю свою студенческую жизнь - благо времени для этого у него теперь достаточно. Вот эту частную тему и попробую взять. Буду рассказывать как бы от его лица - надеюсь, так будет более ярко.

I

...Вот я сижу теперь на своей постели. Скоро будет ужин, и нас всех поведут, потом - мастерская, потом снова вернемся сюда - а там уж и спать. Тут, правда, еще целый час будет шум, и разго- воры, и гитара - но тут уж ничего не поделаешь, с этим приходится мириться, когда в палате 15 человек. Я уже привык и смирился. Я не знаю, сколько я здесь пробуду, когда меня отсюда выпустят. В Москве у меня никого, никому до меня дела нет - так ведь и пропа- дет человек, так и сгинет... ...Так лежишь иногда в темноте, слушая дыхание больных - и невольно начнешь вспоминать... Вся жизнь так и проходит перед глазами - и особенно эти, последние годы, Московские. Почему ока- зался здесь, да как все начиналось, да как дальше шло, да почему к этому пришло... Все как-то особенно в памяти встает... Что ж, попробую вспомнить, разобраться, а заодно и... понять. Почему я оказался в Москве? Да потому что так надо было, к этому все шло, и не могло к другому прийти! Провинция, захолустье, дыра! У нас половина ребят из класса думала ехать в крупные города. Чуть отзвенел последний звонок, кончились экзамены - у нас все уже навострились - кто в областной центр, кто в Киев, кто в Питер, а кто - страшно сказать - в Москву! Подумайте - проучиться десять лет в своем городишке, чтобы потом провести в нем всю оставшуюся жизнь, чтобы так и не попробовать, не испытать себя!.. Конечно, все у нас хотели попытать счастья, поехать покорять столицу, а, может быть, и весь мир!.. Экзамены... Ну тут, положим, я не так много и знал. Даже во- обще ничего не знал. Не так-то просто приехать за тысячу километров и оказаться на высоте, попасть прямо в мишень. Здесь всегда есть элемент случая, лотереи. Ну, сосредоточился, собрался с мыслями, ну, в нужный момент оказался язык неплохо подвешен, сочинение неплохо написал. Я до последней минуты не верил, и даже вещи собрал, чтобы назад отправиться. И вдруг - в последний день вывешивают результаты, и оказалось, что я зачислен. Я даже не мог поверить сначала, все не знал, радоваться мне или плакать. И вот, через два месяца, т.е. ближе к осени я вновь собираю вещи и отправляюсь в столицу - уже надолго. На душе у меня было, конечно, радостно, я чувствовал некоторый азарт - и в то же время одолевали тревожные мысли. Как-то пройдет этот год, как-то все сложится?..

Первые впечатления, впрочем, были вполне нормальные. Нас поселили в корпусе общежития, в небольших комнатах на 4 человека. Нас - я имею в виду, таких же студентов, как я, съехавшихся с разных сторон в столицу в поисках счастья. Все мне было внове, я ко всему только приглядывался. Товарищи мои вызывали мой интерес. Мы даже немного сошлись, познакомились - в те еще, первые дни, до начала занятий. Кажется, я вполне освоился, жизнь эта - по первому взгляду, если не копать глубоко - казалась мне сносной. Тут, впрочем, начались и занятия. Помню этот день - 1-е сентября. Мы рано с утра пришли к институту - но нас не пустили сразу на занятия, а повели зачем-то во двор. Погода, надо сказать, была пакостная. До этого несколько дней было ясно - а тут, как назло, холод и дождь. Все небо заволокло, из него непрерывно сеяло. Нас во дворе стали строить в ряды и учить выполнять команды. Мне странно было, куда мы попали - но оказалось, что нас всего лишь готовят к завтрашнему празднику. Праздник был посвящен началу учебного года, и на нем должно было выступать все институтское начальство, а нам надо было аккуратно пройти вдоль трибун. "Учения" эти тянулись нудно и долго. Мы намокли и замерзли, потому что дул резкий, холодный ветер. Я смотрел тоскливым взглядом на это серое небо, на серые стены института, на на озябшие лица моих новых товарищей, и мной все больше начинало овладевать какое-то странное чувство. "Вот Москва, вот моя новая жизнь, - как бы думал я, - И в этих стенах, с этими людьми мне предстоит провести месяцы, годы..." Чувство было неопределенное и бессознательное, но оно было. Я будто уже предвидел, предчувствовал все мое будущее, всю мою жизнь... Кстати, на тот праздник я так и не пошел. Заболел во время "репетиции" и на следующий день остался дома. Но в институте в тот день я все же побывал. ...Вот как вам объяснить? Представьте себе огромный каменный мешок, набитый классами и коридорами. По коридорам этим бродят люди - вернее нет, _тени людей. Я так и привык на них смотреть как на тени. Тоска была страшная. Я вспоминаю уже не первый день, а весь первый год. Так приходишь уже где-нибудь зимой на лекцию. На улице еще темно, только рассвет пробивается - а надо уже вставать к первой "паре". Спать хочется страшно. Прихожу - народ уже понемногу собирается. Все какие-то хмурые, сонные. Никто почти не разговаривает - обстановка какая-то нервная, трудно разговаривать. Все кучками ютятся в разных углах большого зала. Приходит, наконец, лектор. Он такой самоуверенный, довольный - видно оттого, что занимается таким важным делом. Начинает лекцию. Это - самая главная тоска. Добро бы еще что было понятно - а то ведь звучат совсем бессмысленные слова, которые совсем не хочется слушать. Они разносятся по большой аудитории, проникают в мозг, от них никуда не спрятаться, они все капают, капают... Хорошо, что я приспособился - ложился где-нибудь сзади, за партой, на лавке, и досыпал. Хоть какая-то польза была от этих лекций! А то ведь в корпусе у нас ночью не больно выспишься. Иногда проснешься где-нибудь к концу и примешься рассматривать вокруг студентов. Все лица глупые - видно, что тоже ничего не понимают. Но кое-кто все же пытается писать - старательно, склонившись над тетрадкой, выводя эти дикие формулы. Когда они отрываются и вытягивают шеи, чтобы разглядеть что-то на доске, глаза их и лица совершенно обессмысливаются. Мне надоедало смотреть на них и я принимался смотреть в окно. Там не было видно ничего, кроме посветлевшего уже хмурого неба и серой стены соседнего здания. В небе, высоко-высоко кружил голубь. Я только и мог, что тоскливо смотреть на него, думая, что вот он - в вышине, на воле, а я здесь, должен сидеть в этом каменном мешке. Впрочем, у нас многие студенты были умные и этой обстановке не поддавались. Одни спали на лавках, как я, другие играли в "морской бой", третью - что-то читали, четвертые - рисовали. В них одних было что-то доброе и свежее. Я таких уже тогда, в первый год, начал невольно уважать. Кроме лекций, в институтах бывают перемены. Вот где вроде бы можно расслабиться - ан нет, там совсем тошно. Выйдешь после лекции в коридор - кругом хмурые, чужие лица. Серый свет пробивается в окна, и в нем бродят такие же серые фигуры - вернее, нет - тени. Некоторые особо умные студенты заведут какой-то "высокий" и непонятный разговор. С другими из-за напряжения не заговоришь. Я уж потом и не пытался разговаривать, а весь перерыв простаивал у окна, глядя на улицу и повернувшись к ним спиной. Тоска!.. Не хочется даже об институте вспоминать. Впрочем, он и не был для меня никогда слишком важным, не так уж много и играл в моей судьбе. Было место, которое сыграло в моей жизни роль и поважнее. К нему сейчас и перехожу.

В общежитие меня поселили сразу, как только я приехал - я уже об этом вспоминал. Тут же, как сказал я, я и познакомился со своими будущими товарищами - с ними я потом провел два года. Знакомство это, как тогда казалось, было довольно добрым и приятным - по непривычности впечатлений и новизне. Нас расселили по комнатам, мы все привыкли к своим новым товарищам. Но, я бы сказал, только тогда это знакомство и было приятным - в первую неделю. Мы еще как бы "сидели на чемоданах", ко всему с интересом приглядывались. Тут еще была романтика, необычность положения - и не было _жизни. Жизнь началась позже - тогда-то все и представилось в настоящем свете. Как бы лучше объяснить? Представьте себе корпус в пять этажей, и на каждом этаже - длинный-предлинный коридор. По обе стороны коридоров - двери, все одинаковые, бесконечные ряды дверей. За этими дверями - комнаты, тоже совершенно одинаковые, маленькие, на 4-ых человек. Стандартная простая обстановка - четыре кровати, стенной шкаф, стол для занятий, еще кое-где полочки по стенам. В этих комнатах и коротает свои дни наш брат-студент. Одной из таких комнат - ничем не отличной от сотен других таких же - я и сделался обитателем. Как вам кажется - легко ли жить в общежитии? Сойдетесь ли вы, уживетесь ли с тремя такими же, как вы, студентами, съехавшимися с разных концов страны и оказавшихся с вами в этой комнате случайно? Каждый здесь живет, занимается, ест, спит. У каждого - свой характер, личность. Каждый хочет самостоятельно жить, своей жизнью, расчистить себе место под солнцем. У нас все в это и упиралось первые месяцы - в необходимость жить вместе, и в то же время самостоятельно. Вряд ли в мире найдутся два одинаковых характера. Один непременно хочет спать - а другой заниматься. Один - включить магнитофон, а другой - чтоб была тишина. К тому же эта привычка, которая как-то сама собой у нас в корпусе сложилась. С наступлением темноты жизнь в нем не затихала, как следовало ждать, а, наоборот, разгоралась. Апогея это достигало к двум часам ночи. Вот и получалось, что у нас в корпусе было совершенно невозможно спать. Никакие ухищрения не помогали - как ни закрывайся сверху подушкой, как ни натягивай на уши одеяло - все равно от шума никуда невозможно спрятаться. Поэтому все поголовно у нас досыпали днем. Из-за этого я, кстати, и на занятия регулярно просыпал, а если приходил, то спал на лекциях. У меня перед глазами так и стоит картина - заходишь как-нибудь днем к нам в комнату - а там все спят, будто какое-то мертвое царство. Ну как же в таких условиях можно было нормально жить? Ночью бедлам, вечное недосыпание, куча незнакомого народу вокруг, а главное - учеба, и вагон непонятного, и страх предстоящих экзаменов!.. Не пожелал бы такой жизни врагу. Потом еще - веселая деталь нашей жизни. Корпус-то огромный, и множество комнат, и все хоть отдельно живут, но все же как бы вместе. Я эту "общность" жизни на себе очень хорошо начал ощущать. Бывает, вернешься домой а там на твоей кровати уже кто-то спит. Да не из твоих соседей, и даже не из ближних комнат - а кто-то совсем незнакомый, чужой. Я на это очень часто натыкался. Потом - полотенце вдруг пропадет, или носки. Знаешь уже - непременно кто-нибудь воспользовался. Ну как в таких условиях жить, как _сохранить _себя?.. Так что корпус наш был интересное место. Настоящее испытание, которого, наверно, никому бы не пожелал.

Я понемногу присмотрелся к студентам в нашем институте. Конечно, все они были разные, каждый - свой характер, своя судьба - и все же были у них общие свойства, которые одних объединяли, а других, наоборот, разделяли. Важнейшие две группы наших студентов были: иногородние, как я, и остальные - "москвичи". Последние отличались тем, что не жили в нашем корпусе, а ездили на занятия "из города". Вот что я сумел заметить за два этих долгих года - любой иногородний даст сто очков вперед "москвичу". Конечно они, т.е. московские, и покультурней, и поинтеллигентнее - но во всем остальном полностью пасуют перед нами. Наши, хоть и погрубее, но зато и покрепче - т.к. после жизни в нашем корпусе их уже ничто не собьет. Те же - "хлюпики", на них ветер дунет - и нет их, я это в течение всего первого года замечал. Накатились трудности учебы, стала мучать неизвестность экзаменов - и их лиц невозможно было узнать. Все они как-то побледнели, осунулись, стали неразговорчивыми - видно, замучились от постоянных поездок и бесконечного ночного сидения над заданиями, от которого все равно не было толку. Наши как-то спокойнее это воспринимали. Я вообще думаю - роль в Москве приезжего особая. Кто, если подумать, хозяин Москвы - приезжий или москвич? Кто здесь оказались самые известные артисты, банкиры, политики, и даже еще не знаю кто? Нет, все-таки есть в нас какая-то сила, заряд - уж не из-за этой ли школы жизни, которую мы проходим? Я вспоминаю сейчас старшекурсников, которых успел узнать - они уже все твердо стоят в жизни, где-то работают... Нет, есть все-таки что-то в том, чтобы так вот уехать из родного города, покинуть родных, вести здесь жизнь приезжего... Другое различие было между студентами простых, и сложных, "теоретических" факультетов. Я сказал уже, что студенты нашего института были похожи в коридорах на тени - так вот, что же можно было сказать в этом плане об этих, вторых?! Такой засушенности и отсутствия жизни я больше нигде не видел. Это они вели сложные, недоступные разговоры, уединялись кучками и группками и не допускали в свою, на мой взгляд, вовсе отсутствующую, жизнь никого посторонних. Я на тех этажах старался и не появляться, довольствуясь той тоской, которая была на наших, "обыкновенных" факультетах. Еще разделялись студенты на тех, кто серьезно, и кто несерьезно относится к учебе. Я сказал уже, что последних я с первых дней как-то невольно уважал. Но сам я не мог так свободно махнуть на все рукой, опасаясь экзаменов - и вот уже через несколько недель стал смотреть на таких с завистью. Робко стоя где-нибудь в углу институтского коридора, я завороженно смотрел, как они собираются компаниями и после занятий решают пойти куда-нибудь в кино или в бар. В них одних, из всех наших студентов, ощущалось какое-то биение жизни. Так я невольно "делил" окружающий народ, независимо от личностей, на группы, в которых мне виделось что-то важное. Были и другие такие группы, но именно эти мне как-то бросились сразу в глаза. Что же касается общежития, то тут разговор особый. Дело в том, что тут все представляли собой одну группу - "иногородние студенты" - но внутри нее было градаций и подразделений множество. Я о них потом специально расскажу, а пока вспомню только в общем. Как-то сразу определились группа студентов, которые держа- лись компаниями - и "одиноких". Сам я, скорее, принадлежал к последним. Те, которые составляли компании, жили более яркой и веселой жизнью, ходили друг к другу в гости, устраивали вечера-чаепития, и вообще держались как-то более независимо и свободно. Они потом отправлялись в стройотряды и походы, и из них, в основном, набирался т.н. "актив курса". Другие - таких, как всегда, большинство - держались как-то поодиночке, стремясь наладить в первую очередь не общую, а свою личную жизнь. В них как бы не было сил преодолеть отчуждение и свою самоуглубленность - и они сами впоследствии от этого очень страдали. Такие редко отправлялись в дальние поездки и на зарабатывание денег, и не занимали общественных должностей. Очень скоро, оттеснив на задний план все прочие различия, на первый план вышло одно основное качество - занимался или не занимался студент спортом. Это стало чуть ли не главным свойством, которое рисовало в общих глазах ценность человека. Все как-то ощутили, что в этих странных условиях, в которых в полном смысле шла "борьба на выживание", это свойство очень ценное, от которого во многом зависит исход борьбы. "Хлюпиков" не уважали. Не прошло и полгода, как все мои товарищи - и в моей комнате, и в соседних - уже занимались каким-нибудь видом спорта. Кто пренебрегал этим, не мог почти рассчитывать на достойную жизнь в нашем корпусе. Такие с течением месяцев и лет слабели, как бы истощались - и в конце концов скатывались "на дно". Примеры этого были у всех перед глазами. Так что заботу о своем здоровье, о своей "физической форме" студент должен был проявлять сам. Главный вид спорта, который у нас был распространен - футбол. Площадка для него была перед корпусом, прямо у нас под окнами. Оттуда в любую погоду можно было слышать стук мяча и крики играющих. Я им, честно говоря, немного завидовал - как же, нашли себе все же какую-то опору в этой беспорядочной и тревожной жизни. Сам я из-за плохого здоровья к ним присоединиться не мог. И вообще - безнадежно опоздал с выбором спортивной секции и не проявил должной находчивости в подкреплении своего здоровья. Вместо этого я с первых недель взял себе привычку совсем уж вредную - часто уходить из корпуса "в город" и подолгу бродить. Уж этого-то делать совсем не следовало - занятие расслабляющее и отрывающее от людей. Но именно эти одинокие впечатления составляли мою пищу в течение первого года, и как знать - может быть, подготовляли то, что со мной теперь, этот бесславный финал.

...Вот так пройдешься иногда вечером по нашему коридору в корпусе. Тускло горят редкие лампы - половина из них вывинчены или разбиты. На полу у подоконника валяются какие-то окурки и бумажки - бог знает, кто и когда здесь убирается. Краска на стенах облупилась, так что кое-где даже висит клочьями, ремонта уже давно не делали. Редко встретишь здесь какого-нибудь человека - большинство стараются здесь не показываться и предпочитают сидеть в комнатах. Лишь изредка попадется тебе хмурая фигура студента, вышедшего сюда "по нужде" - в самом деле в уборную, или на кухню, с чайником. Идут такие как-то обычно понуро, опустив голову. И, кроме этого - только длинный коридор и двери, бесконечные двери. А за этими дверьми - люди, десятки, сотни людей. Кто они, как они живут, что их собрало здесь? Только ли как меня - детская наивность, надежда в Москве "блеснуть", начать новую жизнь?.. Да, были когда-то мечты, надежды, пылкость молодости... А теперь - вот она, суровая жизнь. Этот тусклый коридор, эти тесные комнаты на четверых... Были мечты - а теперь реальность. И единственная цель осталась - выжить в этой реальности, не сдать, не опуститься, не скатиться "на дно". Прощайте все мечты, надежды - теперь суровые будни, унылые, скучно катящиеся друг за другом дни. Я потому и полюбил надолго уходить из корпуса. В этих про- гулках хоть забудешься, на какое-то время отвлечешься от неумолимых будней, от прозы жизни. Грустный осенний город... Облетевшие деревья, несущийся по тротуару от ветра сухой ворох осенних листьев... Небо, высокое и чистое, как слеза, какое бывает только осенью... Я полюбил одиноко бродить по Москве, глядя на ее притихшие улицы и дворы. Я выбирал спокойные места, шумных мест я избегал - и эти прогулки приносили мне успокоение, душа моя как бы в них отдыхала. Но невозможно же вечно бродить - за часами успокоения и отдыха неизбежно следовало возвращение "домой". И как же убийственно действовали на меня эти возвращения - вновь вид той же комнаты, того же серого коридора, той же обстановки и людей! Вот уж и вечер; вот снова оживляется общая жизнь, чтобы достигнуть своего апогея в полночь и потом понемногу стихнуть. Снова приходится оставить всякую надежду заснуть, и поневоле участвовать в этой жизни, без всякого удовольствия и желания, лишь в силу жестокой необходимости. Сколько здоровья я потерял из-за этой "ночной" жизни - да и многие потеряли!.. Но вот, наконец, все стихает. Жильцы нашей комнаты понемногу ложатся спать. Стелятся постели, понемногу утихает возбуждение. Вот уже и погас свет. Я лежу в постели, слушая дыхание товарищей. Темно в комнате, только бросает полосы света на стену и на постель фонарь, который стоит на улице около корпуса, прямо напротив нашего окна. За окном шумит осенний ветер. За стенами комнаты, в корпусе смолкает последний шум. Громко капает вода в умывальной, дверь которой находится прямо рядом с нашей. Я уже готовлюсь заснуть - но вдруг какой-то звук вторгается в мое сознание, отвлекает от сна. Где-то в корпусе - я пока не знаю, где - кто-то будто тихо скулит, или плачет. Всхлипывания раздаются совершенно явственно, они где-то здесь, совсем рядом. Да, совершенно ясно слышны сдавленные рыдания. Это где-то совсем рядом со мной, в моей комнате. Я открываю глаза. В противоположном углу комнаты, на постели как бы что-то вздрагивает. Там спит мой друг Колька - единственный, может быть, из всех, с кем я подружился. Он укрылся с головой одеялом - но рыдания пробиваются даже сквозь одеяло. Почему, о чем он плачет? О своих ли несбывшихся мечтах? О своей ли молодой жизни, погребенной, погубленной в этом полужилом корпусе, одним из многих таких же в Москве, среди тысяч таких же, как он, молодых людей?.. Долго я лежу и как-то тревожно вслушиваюсь в это всхлипывание. Да, странное место, странная жизнь!..

Правда, теперешнее мое положение еще более странное. Даже будущее мое не совсем ясно, и иногда одолевают тревожные мысли - а выберусь ли я отсюда? По палатам ходят грустные больные - все какие-то одинаковые, в серых одинаковых пижамах. Я сам тоже в этой пижаме, и от этого тоже одинаковый со всеми, как бы потеряв- ший себя, свою личность. Одежду мою отобрали. Сегодня встретил в коридоре паренька - совсем еще молоденький паренек, лет 18-ти. У него, правда, своя история, его из армии прислали. Он по подобным больницам и отделениям скитается уже 4-ый месяц. У него уже в глазах жизни нет, никакой радости, одна тоска - и он только хмуро ходит по отделению, подходя к каждому и тоскливо спрашивая:"Вы не знаете, когда меня отсюда выпустят?" Не повезло парню, а ведь, если подумать, такое может случиться с каждым. Вот уж не дай Бог!.. Меня вообще здешние характеры все больше привлекают. Тоже ведь люди, и тоже ведь живут, к чему-то стремятся... Интересно, как сюда попадают? Я думал, так же, как я - через военкомат, а оказалось, что сюда приходят и другими способами. Вот, например, соседа моего прямо из дома забрали - у него были нелады с родс- твенниками, и они решили таким образом от него "избавиться". Некоторые, как я узнал, сами приходят - хотя вот уж что кажется странным!.. Здесь есть один бродяга, который приехал в Москву, и у него в Москве никого - так он неведомо какими путями сам прибился к этому отделению и, можно сказать, "живет" здесь уже год. Вообще, самое необычайное собрание людей. Я бы даже сказал, что здесь своя жизнь, свой мир, и в нем можно жить неделями и месяцами, даже в каком-то смысле содержательно и полно - если, конечно, забыть, что здесь все же неволя, что здесь решетки на окнах и ключи от дверей только у санитаров. Я еще постараюсь к этому миру попристальней приглядеться. А пока возвращаюсь мыслями к моему студенчеству, к моему корпусу.

II

...Мне часто не спалось ночью, и тогда я снова выходил в ко- ридор. Вся эта нежилая обстановка в ночные часы действовала на меня еще более угнетающе. Я при тусклых лампах бродил мимо этими длинными рядами дверей, и мог проводить так часами, в каком-то странном и болезненном состоянии. Никто почти мне не попадался в это время, весь длинный коридор был пуст, и от этого еще более неуютен. Так и хочется вроде бы встретить кого-то, поговорить, отвести душу - но странная эта обстановка разъединяет людей, и поэтому от каждого встречного как-то невольно шарахаешься. И вот - в конце коридора, у двери в кухню я в эти часы стал часто замечать какую-то компанию. Несколько серых фигур, одинаковых в сумрачном свете, расположились на каких-то стульях и табуретках, бог весть кем сюда поставленных. Хмурые лица, сигаретный дым, тихие ночные разговоры... Я как-то, бродя так по коридору, присоединился к ним - к этой компании таких же, как я, полуночников, научившихся коротать часы бессонницы в долгих откровенных разговорах. Не одну ночь провел я с ними в сигаретном дыму, не один рассказ, не одну жизненную историю выслушал. Теперь хочу вспомнить пару этих историй, чтобы всю нашу студенческую жизнь высветить ярче.

...С ним я познакомился во время этих ночных разговоров. Он имел вид мрачный, замкнутый, как бы углубленный в себя. Приходил, садился подле на корточках, и слушал, изредка взглядывая на говорящих. Взгляд имел глубокий и выразительный. Впечатление было, что он живет какой-то глубокой внутренней жизнью, быть может, высшей, чем у большинства и недоступной многим. Подозреваю, что он даже был с талантом. Но грубая жизнь в общежитии, наши неестественные условия сделали его каким-то ранимым, диким. Во время разговоров он все сидел и молчал, и, видимо, чувствовал определенные затруднения в том, чтобы вступить в беседу. Когда говорил, очень заметно заикался. Говорили, что раньше этого у него не было. Приехав в Москву тоже, видимо, с какими-то своими надеждами, он тоже очень скоро в них разочаровался и погрузился с головой в грубую реальность. Никто, однако, не знал, что у него на душе - из-за его малой склонности к общению, что, кстати говоря, в наших условиях было губительно. Со второго года у него начались новые трудности. Программы в институте усложнились, и он перестал справляться с учебой. Все чаще его видели в нашей читалке, как-то безвыходно и напряженно склонившимся над книгами. Потом он и это делать перестал. Третьи свои экзамены он с треском провалил, и, чтобы спастись от отчисления, начал обращаться к врачам. У нас это был обычный путь для студентов, не справлявшихся с учебой. Поскольку большинство из них жаловалось на умственное переутомление, они очень скоро, странствуя по врачам, попадали в ту область медицины, которая у нас очень непопулярна и с которой большинство не хочет встречаться. Здесь же нет других путей "помочь" бедному студенту, как только положить его на обследование в известную больницу. Это и произошло с нашим другом. В больнице он провел месяц, а когда вернулся, стал еще более замкнут и мрачен, чем прежде. О том, что было с ним в больнице, никому не рассказывал. Освобождение от экзаменов, конечно, получил, а также отпуск на полгода, чтобы поправить здоровье. Осенью снова вернулся - но учеба у него опять не сложилась. Мрачной тенью ходил он по коридорам нашего корпуса, наводя тоску на всех, кто с ним встречался. Учеба, а также его проживание в Москве потеряли для него всякий смысл. И этот корпус, и студенты, которые вокруг живут, явно ненавистны ему. Но, как это часто бывает у нас, он не имеет сил порвать с этим, ясно оглядеться вокруг, начать какую-то другую, новую жизнь. Эта обстановка засасывает. Студенчество, Москва, непомерно длинный срок учебы (5 лет, целая жизнь!) застилают все вокруг, и не дают видеть иных жизненных возможностей и стремиться к ним. Последний раз, когда я его видел, он мне говорил, что если снова не сдаст экзамены, то снова обратится к врачам, ляжет в больницу и снова отстанет на год. Вот странно - вроде бы ничто не должно его держать здесь, вроде ясно, что к нам он попал "не туда", что он здесь чужой - а он уже старается продлить эту жизнь на годы, попав в разряд "вечных студентов". Такова сила притяжения Москвы, высшего образования - а также привычки, нежелания что-то менять, незнания жизни. Это как сети или силки, куда человек летит и потом запутывается в них. Другого я тоже видел по ночам, но также и в любое время дня. Он, казалось, вообще никуда не ходил, в т.ч. и в институт, и никогда не покидал корпуса. Всякий раз, когда я опускался или поднимался по лестнице, уходя или возвращаясь в корпус, я видел его на площадке между этажами, на подоконнике, с гитарой. Он тихо наигрывал что-то, как-то особенно заглядывая в глаза проходящим, будто стараясь привлечь их внимание или получить оценку своего труда. Я слышал, что он действительно, быть может, талантлив, и даже сам что-то сочиняет. Я этого не мог оценить, поскольку в этих делах вовсе не разбирался. Мне вся фигура его и занятие, напротив, казались странными. В этих тяжелых условиях, где каждый сам за себя, где идет суровая борьба за существование, предаваться делам таким необщим и неважным! В этой обстановке, где только чуть забудешься, чуть слишком уйдешь в себя - и оступился, и пропал! Конечно, такое излишнее сосредоточение на себе, развитие только своих талантов казалось опрометчивым. Он же этого будто не замечал - видно, не мог иначе. Говорили, что он что-то все пишет по ночам - оттого и по коридору гуляет. Из-за этого же, конечно, он на учебу совсем внимания не обращал. Бывает, все готовятся к экзаменам - а он все так же в коридоре сидит, на гитаре бренчит. Это, конечно, имело свои результаты. В середине второго года он не справился с сессией и был исключен. Начались его одинокие скитания, поскольку домой он, хлебнув Москвы и образования, ехать не хотел. Из общежития его выгнали, но он все равно у нас жил, устраиваясь в разных комнатах. Тут начались трудности с армией. Призыву он подлежал, а "крыши" института у него теперь не было. Месяц его тягали по военкоматам - и он вынужден был, наконец, прибегнуть к последнему средству, которым все до того не хотел пользоваться - бежать в родной город. В этом захолустье от него, кажется, отвязались - но через несколько месяцев, ближе к осени он вновь оказался у нас. Действовали все-таки притяжение вольной студенческой жизни и столицы! У нас почти все этому подвластны, никто не мог противостоять! Так он теперь продолжает учебу - но снова все больше ходит и бренчит на гитаре, или по ночам что-то пишет - видно, скоро все повторится опять. Вот таких людей встретил я у нас в коридоре, во время моих ночных прогулок по этажам. Рассказы эти (и другие подобные) как-то расширили мой горизонт, отвлекли меня от себя самого. Первые полгода я как бы ушел в себя, оставался наедине со своей тоской - а тут будто глаза мои открылись. Вот, оказывается - вокруг полно людей, и у каждого - характер, судьба, и судьбы некоторых сложились гораздо труднее моей. Я с этого времени начал обращать гораздо больше внимания на людей вокруг. Собственная личность почти перестала для меня существовать. И сколько же увидел и узнал я, глядя на эту пеструю толпу вокруг, на моих товарищей-студентов!..

...Где-то в середине декабря нас всех потрясла весть. Сту- дент, с одного из старших курсов, которого некоторые знали у нас в корпусе, упал из окна и разбился. То есть это все только так говорили, что "упал" - на самом деле внутренне почти все были уверены, что он сам выбросился. Об этом тихо переговаривались в комнатах и на лестничных клетках - как у нас в корпусе, так и в институте. Те, кто его знал, припоминали подробности его жизни и характер. Оказалось, он был с одного из сложных факультетов - "теоретических". Там студенты вообще отличались большей сухостью и "заученностью". Сложность и "высота" получаемых знаний приводи- ли к некоторой оторванности их от остального студенчества и вере в свою "исключительность". Этот, впрочем, говорят, был не из та- ких. Более чувствительный и ранимый, он прилагал все усилия, чтобы освоить эти знания - но душа его, видно, жаждала иного, и он задыхался в этой мертвящей атмосфере. По внутреннему складу он не подходил к большинству своих товарищей - но, по уже замеченному человеческому свойству, не мог вырваться из этой атмосферы, найти какие-то иные возможности - и вынужден был в ней задыхаться. Конец таких людей известен - истощившись душевно, а, может быть, и телесно, они, наконец, перестают справляться с учебными требованиями, и жизнь их совершенно приходит к бессмыслице и тупику. Не все только доходят при этом до последнего шага - ужас ситуации, как всегда, проявляется на самых чувствительных и слабых. Также и этот студент - гибель его наверняка всколыхнула в сотнях голов ту же мысль - что на его месте мог бы быть я. Жизнь была общая, проблемы были общие. Эти единицы, которые гибли, только проявляли ясно проблему - но на самом деле она была свойственна всем. Вспоминали, кстати, всвязи с этим случаем, и другие подобные случаи, происшедшие полгода, год, два назад. Память студентов ясно хранила истории о товарищах, бросившихся из окна, или повесившихся в своих комнатах, умерших в больнице или утопившихся в реке. Так, слышал я историю об одном студенте, который, тому назад уже два года, повесился в туалетной комнате на третьем этаже. Причин, конечно, ясно не передавали - трудно упомнить за три года, да и всегда в таких случаях они остаются в чем-то неясными. Видимо, снова были неувязки с учебой, плохое здоровье, очевидная тягость условий, трудности общения. Известно только, что его одним холодным утром, осенью, нашли висящим в туалете на трубе. Кто-то рассказывал о студенте, бросившемся под поезд. Причиной, говорят, были его отношения с девушкой. Особую статью в этом грустном счете составляли студенты, которые, истощившись физически и духовно, попадали в больницу и там умирали. Конечно, таких было немного. На последний шаг решаются и к последней черте подходят всегда единицы. Но то, что это составляло как бы неотъемлемую черту нашего института и происходило регулярно, конечно, в чем-то влияло на его атмосферу. Такие случаи можно было вспомнить и год назад, и три, и пять лет, и десять. Речь шла о вполне определенной, постоянной черте. Поэтому-то и призадумывались студенты, услышав о таких случаях, и поэтому же после, когда первое впечатление угасало, избегали о них говорить. Последнее, впрочем, могло быть и с тем связано, что среди "нормальных" студентов в этих условиях естественно возникал культ уверенности и силы, а эти, которые подошли к последней черте и ее перешагнули, как-никак, показали себя существами слабыми.

Я вообще успел заметить, что у нас студенты делились на три группы. Первые - самые сильные и крепкие, так сказать, "хозяева жизни". Они всегда и во всем были впереди, и больше всех занимались спортом, и всегда держались своей компанией. Они же и в походы чаще ездили, и в стройотряды, и вообще, из них в основном было все наше курсовое начальство. Другие попроще, "середнячки". Эти жили потише и не поднимали вокруг себя такого водоворота. Они не составляли компаний, жили как бы поодиночке - но, в общем, тоже неплохо. К ним я и себя отношу. Таких всегда большинство, это так называемые "средние люди", но на них-то, может, все и держится. В самом деле, не всем же "заводилами быть"! Простая тихая жизнь, дань за днем, год за годом тоже, может быть, кое-что значит. Третья группа была самая грустная. Это всякого рода "опустившиеся", "скатившиеся", оказавшиеся "на дне". Я таких у нас часто встречал. Это они тоскливо бродили по коридорам или сидели по ночам в углу, будто не зная, чем заняться, куда себя деть. Это их истории, таких людей я слушал по ночам в коридоре. Уж не знаю, в чем тут было дело - в плохом здоровье или отчасти в характере. Факт оставался фактом - они не справлялись с этой жизнью, она была непосильна для них. Это из их числа люди вечно проваливали экзамены, отправлялись в академки, подвергались отчислениям, выселениям, попадали в больницы, вешались на трубе или выбрасывались из окна. Впрочем, последнее было крайней ступенью этой неприспособленности. Почему они сюда попали, как их занесло к нам? - я об этом часто размышлял. Ведь ясно же было, что они неспособны, что они не выдержат! Лишь позже этот ответ стал представляться мне. Конечно, отправляясь в Москву, никто из них не предполагал, что окажется в этой, третьей группе, что скатится "на дно". Все ехали сюда как обычные студенты, со своими надеждами, планами, уверенные, что для осуществления их у них хватит сил. Но жизнь повернула все по-своему. Трудности учебы, условия общежития поставили все на свои места, каждый занял то место, которое ему в жизни полагается. У некоторых оно естественно оказалось внизу, "на дне". Происходило это подспудно, незаметно, так, что человек даже сам не замечал. Просто живет-живет, пытается как-то справляться, а потом глядь - он уже занял в жизни свое собственное место, и поправить нельзя. И где те первые надежды, где гордые горячие планы - вокруг только совсем другая, суровая и неприглядная жизнь. Я думаю, между этими группами нет каких-то твердых, определенных граней. "Заводила" может забросить свою яркую жизнь и стать вдруг "середнячком". Средний студент, сойдясь с какой-то компанией, может на время зажечься их энергией и стать одним из заводил. Обе эти группы, при несчастном стечении обстоятельств, могут со временем пополнять третью - я несколько раз видел примеры таких печальных "переходов". Вот только чтобы "снизу", "со дна" кто-то выбирался "наверх" - такого что-то я за все время не припомню. Я сам поначалу вращался среди "средних", иногда забираясь и "наверх". Уверенность и здоровье меня тогда все же больше привлекали. Но прошло время - и я стал все больше обращать внимание на третьих, тех, которые "на дне". Что-то чудилось мне в них важное, быть может, более глубокое, то, чего не мог я найти в первых двух группах. Там была поверхностность, бравада - а здесь жизненный опыт, даже страдание. Здесь часто была опущенность, разочарование - но за этим как-то ярче проступала жизнь. И я полюбил не шумные сборища, не бурную деятельность и походы, а одинокие комнаты, тихие, неторопливые разговоры, эти грустные ночные сборища в полутемном пустом коридоре. С чем это было связано, какую причину здесь можно назвать? То ли, что в этих опустившихся, оказавшихся "с самого краю", как мне казалось, содержится что-то важное, бросающее некий особый, беспощадно яркий свет на всю жизнь вокруг? С тем ли, что я видел в них воплощение тех проблем, которые, которые на самом деле всех касались, но просто другие к ним еще не пришли? Или просто с тем, что я уже нечувствительно, незаметно сам для себя все опускался, выпадал из деятельной, здоровой жизни, сам со временем все больше принадлежал к этим, последним, "упавшим"?.. Не знаю, но факт остается фактом - к концу второго года своего злополучного пребывания в Москве я совершенно перес- тал быть "деятелем", энергичным молодым человеком со своими честолюбивыми планами и как-то незаметно превратился в совершенно другое существо, нездоровое и замкнутое, принадлежащее скорее к внутреннему типу "наблюдателей".

В сущности, я и сейчас продолжаю те же наблюдения. В нашем больничном отделении три палаты. Две из них днем запираются, а в третьей, похожей больше на коридор, можно гулять. Про замки на дверях и решетки на окнах я уже сказал. В сущности, единственное место на улице, куда мы можем выходить - это внутренний двор. На днях нас для разнообразия выпустили туда, чистить снег. Полчаса я провел на свежем воздухе и солнце, любуясь на голубое небо и на сугробы - и эти полчаса, надо сказать, были одним из счастливейших моментов моей жизни. Здесь такое место, поневоле начинаешь довольствоваться малым. А если говорить о том, что внутри, то люди здесь тоже представляют порядочный материал для наблюдений. В прошлый раз я обратил внимание на тех, кто попал сюда несправедливо. Теперь попробую описать тех, кто по делу попал сюда,на "тя- желых" больных. Их здесь немного, но такие тоже есть. Они обычно тихо лежат, и почти не поднимаются, и в разговоры не вступают. Скучным и равнодушным взглядом скользят они по другим больным, т.е. по нам, которые попали сюда ненадолго, которые через недолгое время выйдут и которых они уже не увидят. Среди этих, тяже- лых есть здесь и "завсегдатаи". Некоторые лежат здесь по несколько месяцев, некоторые и больше года. Я иногда пытаюсь представить себя на месте этих давних "постояльцев". По-моему, они считают уже это место своим домом. Здесь есть один человек, он лежит в коридоре, в углу - так он, по-моему, уже совсем забыл о воле и даже уверен, что он здесь умрет. О салагах из армии или наших бедных студентах я потому и не говорю, что в них нет этой обреченности, глубины. Но больше всего меня поразила картина в другом отделении, соседнем с нашим, куда нам разрешают иногда прогуляться. Вот там действительно "тяжелые" - и,быть может, без всякой надежды выйти отсюда. Кровати там стоят вплотную, раза в три чаще, чем у нас, и такой запах, что не хочется даже заходить к ним в коридор. Вот где с первого взгляда видно, что люди больные. Здесь кто-то бьется, кто-то плачет, кто-то уже ни на что не отвечает и ни с кем не разговаривает, а только лежит и бессмысленными глазами смотрит в потолок. Говорят, здесь и умирают чаще. Только в прошлом месяце, говорят, двоих увезли. Я в это отделение стараюсь все же не показываться. Достаточно мне и нашего, с моими грустными товарищами, тоскливо ожидающими выписки, которая почему-то все откладывается. Вернусь лучше снова к моим студенческим впечатлениям.

III

Вот вы спросите по поводу того, что я описал - как, неужели все так мрачно? Неужели от всего этого времени, которое называется "студенческая жизнь" и в котором многие видят так много привлекательного и заманчивого, у тебя не осталось ни одного доброго, светлого впечатления?! Но я ведь уже написал, что далеко не все было мрачно. Я уже привел наряду с бедными студентами, которые оказывались "на дне", и вполне обычных, добропорядочных студентов, и даже тех, которые оказывались "на вершине", жизнь которых текла даже очень разнообразно и ярко. Я даже сказал, что был ближе к ним, что был, пожалуй, один из них. Да, и меня коснулась эта студенческая жизнь, эти походы и театры, это сидение по вечерам и выпивки в компании, даже отчасти отношения с девушками. И я чувствовал себя временами "на вершине жизни", в самой сердцевине об- щества, мысленно благословлял студенчество и тот счастливый момент, когда я покинул родной дом и отправился в Москву. И я был иногда душой компании, и за верчением окружающей студенческой жизни, особенно весной и летом, не знал, когда мне скучать. Но странно - теперь, когда я вспоминаю и окидываю взглядом все это время, эти моменты почему-то мне не приходят. В них есть будто что-то напускное и ненатуральное, увлекающее на миг, но не касающееся глубины, сути. Ну взять хотя бы эти походы. Конечно, это здорово - вырваться вдруг из Москвы, уехать за тысячу километров, забраться куда-то в горы. Это как-то взбадривает, вдыхает новые силы, поднимает. Но вот стоишь ты где-нибудь на вершине, оглядывая кругом сотню километров - и вдруг тебя охватывает мысль, что все это не настоящее, что это не сама жизнь, а только бегство. Это всего лишь краткий миг, на который удалось вырваться и сбросить все с плеч - а дальше что? А дальше все то же - возвращение, снова Москва, и это общежитие, и скучные занятия. Вот настоящая жизнь, реальность, а это - так, случайное состояние, перерыв, "антракт"!.. И как подумаешь это, перестанут радовать и горы, и стокилометровая окрестность. Потом все равно придется жить лишь воспоминаниями, но воспоминания - не реальность, и это - не жизнь. То же и с театрами. Спору нет, это было приятно (я имею в виду не только театры, но и все городские увеселения) - но толку то! Все равно это была не жизнь, а только видимость жизни. На время спасало - а за этим разверзалась пустота. Я потому и перестал туда ходить, что они только показывали отсутствие у нас подлинной, реальной жизни. Ну, на вечер сходил туда (или в кино, или в ресторан) - а дальше-то? Дальше - снова общежитие, та же обста- новка, серость и тоска нашей жизни. Нет, все это была иллюзия, суррогат реальности, которая только еще сильней обнажала нашу пустую жизнь. Поэтому я и говорить о ней не хочу. Пусть восхищаются этим те, которые ничего не видят и не понимают, которые рады клюнуть на все блестящее, а __су__ти _.не хотят знать. Но, - скажут мне, - с домашними же какие-то отношения сохранились у меня? Поддерживала же меня как-то мысль, что когда-то я увижу их, вернусь в родной город, как-то применю там то, что узнал за годы в столице? Прямо я отвечать не буду, а вместо этого приведу эпизод, который был со мной в середине второго года, когда я во время зимних каникул решил съездить домой. Вот я двое суток трясусь в поезде. Мелькают реки, знакомые города, станции. Все ближе, ближе... Вот уже и подступы к моему городу, знакомые поля, деревни, заснеженный шлагбаум... Вот и перрон, и станция. На перроне меня встречают те, которых я столько лет знал, с которыми провел всю жизнь - и мать, и отец, и бабушка, и еще некоторые близкие люди, и младший брат. Первая радость, приветствия после долгого расставания... Мы все вместе едем домой. Вот и мой дом, и знакомые стены, и обстановка, и следы каких-то моих давних занятий и увлечений... Все, вроде, такое близкое, родное, такое дорогое и единственное. Но что это? Почему так напряженно и неловко за столом? Почему нам как бы не о чем говорить, как бы непонятно зачем вообще общаться? Почему эти стены и комнаты кажутся мне какими-то странными,чужими, и пребывание здесь не радует меня, а, наоборот, наводит какие-то грустные, тяжелые чувства? Все ясно - я слишком давно не был здесь. Я слишком надолго покинул свой дом, и разорвалась какая-то связь. Та жизнь, другая - в том шумящем городе, среди незнакомых людей, с трудностями самостоятельности и одиночества - она-то и стала моей настоящей, она-то и заполнила меня теперь всего, вытеснив из меня эту, прежнюю .жизнь. Мой дом теперь там - в огромной Москве, в этом диком корпусе, среди моих новых товарищей-студентов. Они теперь моя родня. И я с удивлением смотрю на эту прежнюю, давно забытую обстановку, как на что-то постороннее и чужое, и на прежних, столь когда-то близких и родных людей - почти как на чужих. Москва, студенчество лишили меня дома. Я теперь взрослый, самостоятельный человек - один, совсем один... Помню, я тогда так и не добыл там срока - уехал через три-четыре дня. Единственное, что меня иногда развлекало - это общение с природой. Уж не знаю, почему мне это так сильно полюбилось. Я иногда выбирался один в подмосковные поля и леса - и только тут получал полное облегчение. Я непременно любил, чтоб один. Так уедешь иногда на какую-нибудь незнакомую станцию, отойдешь, выйдешь в поле - и тут, что называется, можно только рот раскрыть. Золотятся кругом хлеба, рядом стоит стог. Из ржи синими глазками смотрят на тебя васильки. Зеленеет на горизонте дальняя полоска леса. Над всем этим, в бездонном синем небе кружит жаворонок. И небо - огромное, от горизонта до горизонта, и клубящиеся облака в нем, и ослепительное, так жарко греюшее солнце... И видя это, я как-то отходил, и глаза мои открывались, и душа моя распахивалась. И бродя часами в полях, я иногда замирал от странного, но очень твердого чувства. Я вдруг вспоминал город, и то, что там было со мной - и вдруг ощущал, что вот оно - то, что со мной сейчас - настоящее. А то, что со мной было там, все эти месяцы и годы, вся эта жизнь, которой мы все вместе живем, все это студенчество и институты - так, обман, мираж. И все, что было со мной и этот год, и прошлый - и со мной, и со всеми моими товарищами - ненастоящее, какое-то _нереальное. И, расправив плечи и дыша полной грудью, я шел все дальше и дальше, в каком-то особом волнении - конечно, все же для того, чтобы к вечеру снова повернуть к станции и вернуться в Москву. Конечно, это чувство тоже было что-то вроде миража.

Но как же так, спросите вы, - разве можно так отзываться о целой области жизни, о жизни всего студенчества? Ведь таких людей миллионы, и для города это обычное дело - по крайней мере, половина именно таким образом входит в жизнь! Неужели объявить жизнь всех этих людей ложной - и, в конце концов, куда же все-таки деть те добрые воспоминания, которые во многих этот этап оставляет? О добрых воспоминаниях я уже сказал. Что же касается мно- жества людей, то это-то, по-моему, и самое ужасное. Ну я бы мог понять, если бы такое делали с одним, специально в виде наказания, или уж, по крайней мере, с немногими. Это было бы тяжело, но по крайней мере можно понять - человек провинился и за это стра- дает, иначе в этом мире нельзя. Но массовость явлений, их "узаконенность", включенность даже как нечто естественное и неизбежное в определенную область жизни!.. Я невольно чувствовал, когда писал, что это похоже немного на Достоевского с его "Мертвым домом". Но Достоевский-то знал, о чем писал, и что там иначе и нельзя. Это ведь было одно такое место, или, по крайней мере, несколько мест, где людей специально собрали, чтоб наказать, и не каких-то людей, а особых, нечто плохое совершивших - так что понятны все эти ужасы. Но здесь, здесь, в центре культуры и цивилизации! Столица, и множество приезжих, и эти "корпуса", общежития - в т.ч. и студенческие, и целая область жизни этих иногородних, рядом с которой другая область жизни, отчасти с ней связанная - образование. Приехать за тридевять земель, с надеждами и мечтами, чтобы потерпеть в жизни крах, подлинное крушение, или потратить уйму сил на изучение вещей пустых и непонятных, чтобы потом убедиться, что они не нужны тебе в жизни - не вещи ли это одного порядка? А нам их еще пришлось в себе соединить. У Достоевского, когда читаешь, находишь то, что и ожидал, к тому же знаешь, что это далеко, в особых местах, которые специально для этого и предназначены. Здесь - весь эффект в неожиданности, ибо как же ты можешь предполагать, что приезжая в столицу и пробираясь к вершине образования ты такое здесь встретишь! К тому же впечатляет и неограниченность, ибо все это не собрано в одном месте, а раскидано по Москве, везде, где по ней стоят эти корпуса-общежития и высятся здания институтов. Я знаю, многие со мной не захотят соглашаться, скажут, что я смотрю предвзято, что меня сбили с толку, быть может, случайности или обстоятельства моей собственной жизни. Что ж, может быть и так, я о себе судить не могу - может быть, случайности жизни или качества характера наложили свой отпечаток; но в одном я пок- лясться могу. Как бы ни были искажены и предвзяты мои взгляды - я искреннен. То, что я решил записать сейчас - мой опыт, опыт двух с половиной лет, когда я жил этой жизнью и видел все это своими глазами. И пусть кто-то говорит, что это не может быть так, что я гляжу мрачно, что в жизни этой гораздо больше света и радости. Я не буду с ним спорить. Точнее, я не буду доказывать ему что-то доводами и логикой. У меня перед глазами просто стоит тот студент, который в середине второго года у нас покончил с собой, выбросившись из окна. Другие, может, и согласятся со мной, но скажут, что это всего лишь эпизод - студенческая жизнь, что это всего лишь несколько лет, так сказать, дверь, за которой все и начинается. Что ж, я согласен, что это дверь. Но я не в состоянии назвать "эпизодом" целых пять лет. Вернее сказать, что это как раз наоборот, целая жизнь, быть может, даже более глубокая и яркая, чем все остальные годы, судя по возрасту, на который она пришлась. И потом - если такая дверь, то что же можно ожидать за этой дверью? Будет ли у вас желание входить туда? Я иногда пробовал говорить со студентами старших курсов, которым уже приоткрылось краешком, что будет дальше, и с некоторыми выпускниками - картина, честно говоря, такая, что меня что-то туда не тянет. Эти годы учебы имели по крайней мере один результат, который я ясно в себе ощущаю. Я стал бояться жизни. Я вовсе не стремлюсь окончить и как-то начать дальше жить, я не хочу узнать, что там, за дверью.

Но я должен вспомнить, наконец, почему я здесь, как я здесь оказался. Вот уже месяц, как я лежу в палате и наблюдаю жизнь больных, и, кажется, уже начал привыкать к этой жизни. Иногда даже кажется, что так всегда было и будет, и странно - меня последняя мысль даже не очень пугает. А началось все просто. Два с половиной года я учился спокойно, и только наблюдал все эти ужасы и странности, которые бывали у нас в институте и общежитии, пока, наконец, не пришло время этим тучам сгуститься и надо мной. Началось, как обычно, с того, что я не сдал экзамены. Я и сам не заметил, как эта опасность ко мне подкралась - видимо, решил после двух лет, что все в порядке, перестал заниматься - ан, тут это и произошло. Я кинулся на пе- ресдачи, пробовал учить - но все уже было без толку. В феврале меня отчислили из института по неуспеваемости - и тут же, через несколько дней, выселили из общежития. Но перед тем, как меня выселили, на мой адрес пришла повестка. Они в месяц призыва обычно присылают, и всякий раз надо им предъявлять бронь, т.е. что я студент института, и у нас с первых курсов не забирают. Но на этот раз брони у меня уже не оказалось. Я туда, сюда ткнулся - все без толку, потому как я несколько дней уже вовсе не студент. Пришлось идти в военкомат. Там меня сразу стали записывать, осматривать, так что чую - плохо дело, вот-вот заберут, к тому все идет. Стал с ребятами советоваться. Ребята подсказали, что единственный путь - через здоровье, т.е. освобождение по медицинским мотивам. Тут я забегал. Потому что это только говорится так, что "доблестные вооруженные силы", и что служить в них для каждого - большая честь, а по правде-то туда не больно рвутся, особенно из студентов. Обошел несколько поликлиник, в одной из них мне, наконец, дали нужную справку. Тут еще тоже вопрос - какая справка нужная. У нас, студентов, есть целая система о том, по каким болезням освобождают, а по каким нет. Если, например, жаловаться на живот, или на то, что нога болит - не освободят. Я выбрал нужную болезнь и получил справку. Но тут оказалось, что этого мало, что не верят так, по справке, и что нужно проходить обследование. Нас прямо от военкомата, прямо с комиссии погрузили в их "воронок" и повезли. Приезжаем, я оглядываюсь. Какая-то заснеженная территория, на ней - домики, раскиданные то тут, то там, вокруг каждого домика и вокруг всей территории - заборы. Нас ввели в один из них, водитель открыл дверь, я не понял как, мы вошли и он сразу же за нами закрыл. Я сразу понял, что больница. Вокруг люди в белых халатах и стены больничные. Нас сразу раздели, отвели в душ, забрали одежду и документы и одели в какие-то костюмы, одинаковые и синие. Это у них такая общая форма для больных. Я сразу, как надел этот костюм, так почувствовал себя каким-то каким-то другим, будто не я, а другой человек. Точно говорю. что-то с того момента во мне изменилось. Врач отпер другую дверь - и мы вошли уже внутрь, в главное отделение. Дверь за нами снова закрылась. Я огляделся...

Вот я здесь уже больше месяца, и все продолжаю оглядываться. Некоторые впечатления от этого места я уже описал. Я бы с удовольствием привел их и больше - но уж больно они скучны и однообразны. В один и тот же час - подъем. Застилаем постели и уборщица моет пол - и тут же сразу на завтрак. После завтрака палата закрыта, нас туда не пускают - вот и приходится до обеда слоняться по коридору. Так и вижу этот коридор, полный одинаковых синих фигур. Кто-то сидит на скамейке, кто-то у стены на кровати (они у нас даже и здесь стоят), кто-то без цели слоняется между ними. Лица у большинства какие-то потерянные, замкнутые, люди будто ушли в себя, так что не встретишь открытого взгляда. Разговоры какие-то краткие и напряженные. Редко с кем удается спокойно поговорить - таких здесь всего несколько человек. Наконец, эта пытка кончается (а это действительно пытка, такое времяпровождение, лучше, чем в одиночной камере) - нас ведут на обед. После обеда вновь тоска, но тут нам разрешают разойтись по палатам. В эти спокойные часы я обычно и пишу на этих листках. Что делать - занятий здесь никаких, книг мало, никто меня не навещает - вот и попробую научиться связно излагать свои мысли, а заодно кое-в-чем в жизни разобраться. Так время идет до ужина, после которого мы снова не можем попасть в палаты, а идем в комнату для игр, где стоит также телевизор, или остаемся в столовой, где происходит что-то вроде лечения, состоящего из склеивания конвертов и собирания розеток. (Монотонная эта работа, как предполагается, способствует укреплению психики больных.) В игровой комнате мы сидим за нардами и шашками, и одновременно смотрим телевизор - а потом идем спать. Вот и все наше разнообразие. Так повторяется изо дня в день. Я уже давно на это и не обращаю внимания, а иногда вместо этого предаюсь странным мыслям. Иногда мне кажется - ну, в конце концов, какая разница - дома, или в общежитии, или _здесь? Везде люди, везде жизнь. Здесь даже какая-то особенная, поскольку люди на долгие недели оказались в закрытом пространстве. Здесь поневоле появляется какая-то мягкость, предупредительность. Люди, ли- шенные практически всего, оказавшиеся "на дне", как-то по-особому начинают замечать друг друга. Честное слово, я удивился - здесь как-то особенно много тепла, больше, чем в остальной жизни, я в некоторые моменты особенно это замечал. Вот я временами и думаю - какая, в конце концов, разница, где?.. Лишь бы были люди вокруг, и тепло, и давали спать, и кормили. В корпусе-то нашем этого почти не было. Здесь к тому же и лекции не заставляют учить. Я тут, наконец, со многими уже познакомился. Больные, конечно, искалеченные люди, с неудавшейся судьбой - но ведь - живые!.. Такие, кстати, как раз особенно и нуждаются в заботе. Мы так с некоторыми здесь по вечерам сидим, разговариваем - так ведь все живые души, и каждый по-своему глубоко раскрывается. Иногда, честное слово, начинаю так размышлять, последнее время все такие мысли приходят. Но на время им поддашься, а потом опомнишься и скажешь себе вдруг - нет! Нельзя поддаваться, нельзя себя хоронить! Потому что здесь не жизнь - а только видимость жизни! Даже, лучше сказать - настоящая могила! Это какой-то свой мирок, искусственный и ненастоящий, в нем воздуха нет, в нем можно задохнуться! Только хоронить людей можно в таких местах! И вдруг так страстно захочется выйти отсюда, что так и ждешь, когда закончится срок обследования, и даже не важен результат - уж лучше, чем здесь, в армию идти! Но если все кончится благополучно и меня освободят, тут не легче вопросы. Что дальше делать? Как жить? Неужели снова в мой институт? Но это значит - снова книжки, снова экзамены. Домой я ехать не могу - с домом меня уже ничто не связывает. Делать я тоже ничего не умею - за два года учебы так ничему и не научился. Жить бездомным и воровать как-то вроде не к лицу. Нет, пожалуй, придется все-таки поступить в институт. Сделаю это не потому, чтобы я к этому очень стремился, а потому, что нет другого выхода. Затянула, засосала меня все-таки эта жизнь, так что я невольно стал ее частью. Я теперь - часть системы образования, вовсе не желая того, а значит и всего, что за этим следует - всей этой "научной жизни" и всех этих институтов, контор, "ящиков". Я знаю, что со мной будет, если меня освободят и я окончу. Наши студенты-выпускники подают хороший пример, я специально об этом говорил с ними. Буду сидеть в какой-нибудь конторе годами и стул протирать, да носить какие-то бумажки. Это вся система такая, вся тамошняя жизнь - а я, сам не зная как, в нее попался. А начинается все с образования. Я потому и смотрю на него, как на "дверь" во все дальнейшее - потому что все в жизни связано, и одна область вытекает из другой, и все это вместе складывается в общую нашу жизнь. Какова же тогда эта жизнь?.. Я, в сущности, потерял силы, мне ничего не хочется. Я смотрю на мое студенчество как на нагромождение каких-то бессмыслиц, и из них главная - это мое вынужденное пребывание в "желтом доме" в самой середине моего учения, так сказать, на его вершине - в середине третьего года. У меня нет сил жить. Все лишено для меня ценности и смысла. Три года назад у меня были какие-то планы, надежды. Столица представлялась мне желанной, образование - заманчивым. Я ехал сюда с надеждами, строил планы, представлял себе какое-то будущее. Теперь все ушло. Осталась только эта палата и больные. Все сошло на нет, превратилось в бессмыслицу. Я, наверно, когда выйду отсюда, все буду сюда приходить. У нас многие приходят из прежних - приносят сигареты, бумагу. Все-таки здесь тоже жизнь - и не так-то просто избавиться от памяти о людях, с которыми провел в закрытом помещении долгие недели. У меня как-то все прежние лица побледнели в памяти, и это будет единственной возможностью о ком-то заботиться, чувствовать свою связь с жизнью. Но, впрочем, что я говорю! Нет, конечно нет - я и глазком не приду взглянуть сюда! Как только выпишут, тут же забуду навсегда и это место, и все здешнее. Потому что, как ни бессмысленно и дико все _там - но там все же свобода, а здесь - тюрьма. Даже и не вспомню об этом месте, и всякую мысль буду гнать... Нет, все же как странно! Здоровый, молодой, полный когда-то таких надежд - и вдруг оказался у разбитого корыта! Нет планов, нет целей, везде кругом полная бессмыслица. Мне ничего не нужно, я ничего не хочу. Что будет со мной дальше - мне все равно. Сегодня я, наконец, узнал, что я освобожден от армии и что Меня скоро выпишут. Я не знаю, радоваться ли мне этому. Нет планов, нет никаких желаний. Все пусто. Зачем жить?..

Московская хельсинкская группа: 207-0178 (10:00-18:00), 208-1572 (18:00-21:00)
"Гражданское содействие": 973-5474
"Общероссийское движение за права человека": 291-7011
"Московская альтернатива": 201-86-03, круглосуточно.
Управление собственной безопасности МВД РФ: 200-4703; 200-2617; 222-4135
Управление собственной безопасности ГУВД г.Москвы: 200-9866; 200-8548; 200-8936; 200-8472

• Как прописаться в Москве по суду. Руководство к действию.
• Правила регистрации и снятия граждан с регистрационного учета по месту пребывания и по месту жительства в Москве и Московской области от 30.03.1999- правовой анализ.
• Несколько слов о свободе передвижения.